?

Log in

No account? Create an account

Шуркины шутки
шарклиш
sharklish
В нашем театре любили хорошие розыгрыши. Но Шура Быренков мог похвастаться самыми, если можно так сказать, «пограничными» из них, то есть теми, которые уже балансировали на грани шутки.

Кажется, это было в 1987 году. 8 марта в Дубовой гостиной Казанского тюза проходил праздничный вечер, и Саша, будучи ведущим, объявил, что молодой актрисе Ненашевой за сценические успехи вручается довольно дорогой подарок — новая шуба. Ленка ахнула от восторга и растерянности. Дело было в том, что накануне она, забравшись в долги, сама, наконец, купила себе новую шубу. В Дубовый зал внесли масштабный тюк, упакованный в бумагу и полиэтилен. Ленка, сияя от счастья, со слезами на глазах начала раздирать упаковку, добралась до содержимого, развернула подарок и ахнула снова: "Ну, точь-в-точь, как моя новая шуба!!!»

И она, надо сказать, не ошиблась... Потому что это и была её шубка, а заодно и Сашина шутка...



Елена Ненашева в роли Марии Стюарт в дипломном спектакле Казанского театрального училища. 1986 г.

Но однажды над Сашей подшутили и сами артистки. Одна актриса нашего тюза (Дина Ярюхина утверждает, что это была её мама — Мария Зенбицкая) устроила Саше форменную "баню".
 Во время отпуска Саша (он был артистом), дабы немного подработать, устроился в театре ночным сторожем. И вот как-то ночью, во время страшного ливня, на вахте раздался телефонный звонок, и женский голос продиктовал срочную телефонограмму, в которой директор театра требовал, чтобы вахтер немедленно отправился к нему домой и предупредил его жену, что сегодня ночью он не сможет вернуться домой. Саша закрыл театральные ворота на замок и без зонта побежал на квартиру директора на улицу Татарстан. Стоя в луже дождевой воды, он долго звонил в дверь, затем в едва приоткрытый дверной проем сбивчиво объяснял заспанной супруге директора, чтобы она не ждала сегодня мужа (а надо заметить, что отношения между супругами безо всяких шуток грозили перейти в стадию бракоразводных), после чего ошарашенную женщину кто-то втянул обратно в квартиру, и на пороге появился сам директор, в трусах, в очках и неописуемом гневе. Позже Саша сокрушенно сказал, что это явление было покруче ночной грозы.

Вот так все дамы, над которыми Саша когда-либо подшутил в театре, были отомщены в одно мгновенье.


Мужчина в очках - тот самый директор Казанского тюза. Снимок сделан на Первомайской демонстрации в конце 1970-х гг.

Любимая собака моего детства
шарклиш
sharklish


Ее звали Герда.
Она жила в подъезде соседней "хрущевки", на коврике у двери моего самого близкого товарища того времени Олега Мухина. Ее обожали все мальчишки нашей дворовой компании. Я, например, верил, что Герда - это прекрасная девочка, превращенная в собаку злой колдуньей, вроде тех суровых старух, которые следили за "общественным порядком" в нашем дворе.
Летом 1975 года мы снимали очередные серии нашего "шпионского фотодетектива" (издательство "ЗОКфильм") возле Горьковской ГЭС, на бетонном берегу Горя-моря - так мы называли Горьковское водохранилище. Герда была неизменным спутником всех съемок, очень переживала за нас, когда мы снимали сцены "драк" и "убийств", и после окончания всех этих ужасов с визгом облизывала каждого "пострадавшего".
Однажды, помню, Герду пнул какой-то работник пункта приема стеклопосуды неподалеку от нашего двора. Целый год после этого случая мы терроризировали этот пункт самыми неожиданными каверзами и разрушениями с требованием уволить этого "человеконенавистника", разбрасывая листовки с подписью "ЗОК" на месте наших "терактов". Через год этот дядька куда-то исчез из пункта и мы праздновали победу, а Герде по этому случаю купили возле клуба "Энергетик" редкое для нашего городка мороженое - эскимо.



Фотоснимок после съемок: ленинградский мальчишка Сережа Калинкин, каждое лето проводивший в гостях у бабушки из соседнего подъезда (он играл в фотофильме роль нелепого шпиона-террориста, который должен был взорвать плотину ГЭС), Миша Меркушин (я играл роль детектива, который предотвращал катастрофу) и наша любимая Герда.
Заволжье, Горьковской области. 1975 год.

Фотографии Олега Мухина.

Ван Гог и Митька
шарклиш
sharklish
Существует мнение, что дети, сознание которых еще свободно от оценок и вкусов, навязанных им родителями, школой и общественным мнением, способны легко и безошибочно, руководствуясь лишь собственной интуицией и разумом, еще не отягощенным формальными знаниями, выделить из всего ряда шедевров мирового искусства его высочайшие образцы. В справедливости этого мнения я убедился на собственном примере.


Семейный снимок. Амстердам, июнь 1997 г.


В 1997 году, находясь в Амстердаме на Большом Голландском фестивале, я отправился в музей Ван Гога, захватив с собой, по настоянию жены, своего 12-летнего сына Митьку.

Примечательно, что по пути к Ван Гогу — а наш пешеходный тур проходил мимо другого известного голландского музея Rijksmuseum (Государственного музея), в котором Митя уже имел возможность подремать на кушетках, пока мы с друзьями-актерами наслаждались голландской живописью, в том числе и полотнами Рембрандта, — так вот, на сей раз Рембрандт все-таки порадовал Митю. Вернее, не сам великий живописец, и не его творения, а его позеленевший от времени «памятник», самостоятельно забравшийся на каменный постамент позади музеума для того, чтобы замирать на некоторое время в скорбной позе, а затем эффектно и неожиданно «оживать» в те мгновения, когда проходившие мимо зеваки бросали в его зеленую шляпу у подножия постамента звонкие гульдены. Поверьте, Митькин смех звенел куда звонче самых звонких монет на свете! Поэтому все монеты, которые нашлись в моем кармане, перекочевали в зеленую шляпу.


В акватории Музея судоходства. Амстердам, март 1997 года.


В музее Ван Гога Митя, подобно его маме, поначалу покорно сопровождал своего отца, а когда папа начал впадать в созерцательный транс, сиганул по всем залам, время от времени возвращаясь для проформы к своему «тормозу».

И вдруг в середине моего экспозиционного пути Митя подбежал ко мне с сияющими очами и потащил меня к полотну, которое выделил среди всех других, как «самое, что ни на есть». Я просто обалдел! Это было «Пшеничное поле с воронами» — одна из самых трагичных работ художника, «картина безнадежного отчаяния». Я посмотрел на Митьку другими глазами: «Да, права Надя! Есть в Митьке что-то необыкновенное». А Митя смотрел на меня своими сияющими глазами и чего-то ждал.


Винсент Ван Гог. Пшеничное поле с воронами.


— Мить! Ты молодец! Как ты это почувствовал?
— Тебе понравилось, пап?
— Конечно, Мить. Очень понравилось!
— Тогда пойдем дальше?
— Пойдем. А что там дальше?
— А дальше — всё: выставка заканчивается. Это была последняя картина.

Когда мы вернулись в наши апартаменты на набережную Амстеля, Надя встретила Митю вопросом:

— Ну, что вам понравилось больше всего?
— Больше всего? Наверно, все-таки бутерброды с макрелью. Да, пап? Те, что около Ван Гога, в вагончике…

Митя стал программистом. Сам. Отвергнув все мамины попытки сделать его филологом-«романо-германцем».


На набережной Амстеля. Амстердам, март 1997 года.

Фотографии автора.

Как он догадался?..
шарклиш
sharklish
В 2007 году, благодаря приглашению одного русского театра из Монреаля, я оказался на противоположной стороне земного шара и провел там целый месяц, гастролируя по городам Канады и США со спектаклем, поставленным по пьесе А.Н. Островского «Волки и овцы». И как-то так получилось, что за все время моего пребывания на Северо-Американском континенте я всего один раз имел возможность побеседовать с местным жителем, который не имел бы за плечами «рюкзака с советским прошлым".

Это случилось в Нью-Йорке, недалеко от Бродвея.




На улице ко мне подошел один необыкновенно жизнерадостный афро-американец, одетый, как мне показалось, в поношенное женское пальто, и предложил сыграть с ним в игру: если он угадает страну, из которой я приехал, и скажет на моем родном языке хоть одно слово, я должен буду отдать ему 25-центовую монету. Надо иметь в виду, что английского языка я почти не знаю, поэтому парню пришлось приложить немало усилий в плане пантомимы, чтобы я его, наконец, понял.




Я достал монету и приготовился вручить ее моему ясновидящему собеседнику, но тут вдруг оказалось, что он принял меня за европейца. Я очень удивился. Правда, разговаривал я с ним на каком-то абракадабрском языке, смешивая английский, немецкий, французский и Эсперанто. Но все равно — принять меня за француза, испанца или итальянца, по-моему, было невозможно. Может быть, его ввели в заблуждение моя прическа и «французские» усики? Дело в том, что перед гастролями, дабы не пользоваться каждый день париком и щипцами, меня в монреальской парикмахерской с помощью "химии" сделали "кучерявчиком", а усики пришлось отпустить, чтобы не использовать накладные усы, которые, по обыкновению, отклеиваются на сцене в самый неподходящий момент.




Тогда я решил немного помочь моему незадачливому знатоку и подсказал, что я славянин. В ответ он радостно заорал, что я поляк, а потом — также радостно, что я серб. Я удивился его познаниям, но не согласился быть ни тем, ни другим. В его глазах блеснула слеза. Понимая, что игра подошла к концу, парень трагически заявил, что я из Израиля, получил отрицательный ответ и пошел прочь. Мне не хотелось огорчать этого чудака. Я окликнул его, вручил ему доллар и перешел на другую сторону улицы.

И вдруг слышу, как он орет мне вслед по-русски: «Спа-си-бо!!!»

2014 г.
Фотографии автора.


Василий Бармалеев
шарклиш
sharklish


Васька Рыжий присел отдохнуть после своих тяжких злодейств.

Мой верный дружище Джеки
шарклиш
sharklish
Этот пёс появился в нашем доме два года тому назад и с первых дней перевернул всю нашу домашнюю жизнь. Я разыскал небольшую заметку по поводу его появления в нашей квартире. Вот она.




ДЖЕКИ-ПОТРОШИТЕЛЬ-ПОДУШЕК

Всем подушкам в нашем доме пришли кранты. А мягким домашним тапочкам, кожаным итальянским сандалиям и зимним сапогам, случайно оставленным на коврике в прихожей, а также самому коврику, всем спортивным штанам, трем парам колготок, пяти резиновым игрушкам (одна с «пищалкой») и, отчасти, нижней кроне фикуса — просто хана. В доме появился маньяк с грустными глазами ребенка — трехмесячный щенок кокер спаниеля по кличке Джеки.
Кроме того, выяснилось, что в нашем доме объявился коварный вор, он же — тонкий ценитель мелкой бижутерии, он же — «милый щеночек Джеки». Преступник специализируется на краже золотых изделий, украшающих женские шеи и девичьи уши. Похититель, прикинувшись «казанской сироткой», просится на руки, завораживает благодетельницу взглядом, полным страстной любви и преданности, и под видом благодарного целования шеи, лица и ушей незаметно слизывает с жертвы все ее драгоценности. Прячет свою добычу злодей в самом укромном месте — у себя в животике. К счастью пострадавших (да и самого злодея), удержать добычу в тайнике не удается. Через сутки после кражи полицейский надзор (в моем лице), прощупывая новые поступления воровских какашек, обнаруживает в них украденное и после надлежащей дезинфекции возвращает сокровища их владелицам.
Время от времени коварный похититель действует в преступном сговоре с котом Василием Бармалеевым по прозвищу Васька Рыжий. На днях вышеозначенный Васька забрался на компьютерный столик, разыскал там визитную карточку известного казанского журналиста Владимира Тилля и передал ее на поругание Джеки-Потрошителю-Подушек, который во время этой кражи «стоял на шухере». Потрошитель незаметно для окружающих пронес карточку в свое логово и там гнусно и цинично надругался над ней, обезобразив уважаемое для многих казанцев имя до полной неузнаваемости. Преступники были подвергнуты всеобщему порицанию, но, несмотря на это, тут же заснули: Васька — сном праведника, а Джеки — оскверняя домашний покой задорным заливистым храпом.


На приеме у психотерапевта
шарклиш
sharklish
— Вы по профессии кто?
— Актер.
— Хм… Давайте я буду начинать словосочетание, а вы его, не раздумывая, заканчивайте.
— Хорошо, доктор.
— Итак, Горький…
— …пьяница.
— Белый…
— …генерал.
— Пастернак…
— …овощ.
— Ахматова…
— …татарка.
— Вахтангов…
— …Кикабидзе?

На репетиции
шарклиш
sharklish
Режиссер распекает актера:
— Слушайте, Веревкин! Я вот третий день с вами репетирую и никак не пойму, человек вы или нет?
В ответ актер тяжело вздыхает.
— Что вы вздыхаете? Вы хоть помните, что сказал Чехов о человеке?
— «Человек — это звучит гордо»?
— В отношении вас, Веревкин, это звучит горько. А Чехов, дорогой мой, сказал: «В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и знание текста.» Поняли?
— Понял.
— Вот идите и возвращайтесь на вечернюю репетицию человеком!.. Ну, что вы стоите?
— Всеволод Шамильич, моя фамилия не Веревкин, а Воровкин.
— Оно и видно!

Музей, жена и аллергия
шарклиш
sharklish
(Гастрольные заметки.)

Посещение художественного музея — это процесс, который зависит от множества обстоятельств. Обожаю, когда легкая прогулка по музею превращается в путешествие. Тогда временные рамки этого процесса предугадать невозможно: два этажа и семь экспозиций измеряются не метрами и секундомером, а континентами и эпохами, и пределом этого путешествия является либо твоя «перегруженная» нервная система, либо, как это иногда бывает, вежливая просьба покинуть помещение в связи с закрытием музея.
Я отправился в музей с женой.




Рязань — город для меня совершенно незнакомый. Сама прогулка по солнечным сентябрьским улицам старого города — уже экскурсия. Здесь, на улице Урицкого, рядом с нашей гостиницей, множество одноэтажных и двухэтажных старых деревянных зданий — такие пока и в Казани кое-где сохранились: например, в районе Кирпично-Заводской улицы (не помню, как она сейчас называется) или, скажем, на улице Волкова. Среди этих бревенчатых реликтов выделяется один одноэтажный дом с мемориальной доской. В этом симпатичном домике в XIX веке жил Загоскин, но не тот Загоскин, который написал первый русский исторический роман в духе Вальтера Скотта, а тот Загоскин, который стал известен благодаря своим исследованиям Русской Америки: Аляски, Алеутских островов и Северной Калифорнии, — Лаврентий Загоскин.

Возле Гостиного двора, там, где установлен памятник академику Павлову, издалека принятый мною за Бернарда Шоу, моя жена, коренная жительница Казани, снисходительно отметила, что здешний Гостиный двор (вернее, то, что от него осталось) очень мил, но казанский «Бегемот» по сравнению с ним — все равно что Слон рядом с Моськой.

Одно помпезное каменное здание, выстроенное в «стиле русского классицизма» (так было написано на мраморной мемориальной доске), я еще издалека определил как бывшее Дворянское собрание и сам удивился, когда мое предположение подтвердилось. Мы с женой даже поспорили, какое здание «круче»: казанское или рязанское.
В общем, я готовил жену к музею, как мог. Жена была простужена и, провалявшись два дня в гостиничной постели в обнимку с таблетками и микстурами, была рада вырваться на «оперативный простор».

В гардеробе художественного музея, благодаря моей глупой шутке о забытом пенсионном удостоверении, нам без всяких условий продали билеты на все экспозиции со скидкой — как пенсионерам. Впрочем, жена все-таки уловила лукавую усмешку в глазах кассирши-гардеробщицы и в течении нескольких минут терзала свою сумочку, пока не выудила оттуда маленькую красную книжицу, которую специально прячет от себя на самом дне.

И вот мы поплыли по музею. Первая экспозиция — выставка работ касимовского архитектора-самоучки Гагина (1771—1844): чертежи, документы, проекты, гравюры. Я еще подумал, что известный многим казанцам историк-краевед Леонид Абрамов здесь бы надолго засел. Особенно меня привлекли чертежи с обмерами мусульманских святынь Касимова: мечети и ханского мавзолея. Связь с Казанью самая прямая — в Касимове, если я ничего не путаю, в свое время «княжили» сыновья основателя Казанского ханства. Надя же отметила, что казанские мечети не в пример более красивые. Тут мы немного поспорили и переплыли в залы главной экспозиции музея.

Экспозиция выстроена по хронологическому принципу. Первые картины — портреты XVIII века, огромные, темные, с почерневшими багетами, похожими на глухие оконные ставни, — как-то приструнили мою спутницу. На нас смотрела русская провинциальная знать. Мне понравилось Надино замечание: «Лица у них какие-то… деревянные!» Однако один портрет — он висит рядом с выходом из этого зала — меня поразил. «Портрет молодого крестьянина» — не будь этой надписи на табличке, я бы ни за что не догадался, что на меня смотрит крестьянин. Одет он просто, но этот взгляд — прямой, свободный, спокойный — это взгляд не крепостного. Удивительный портрет!

Далее пошел «обязательный набор» многих областных музеев, что, впрочем, нисколько не снижает художественной ценности этих полотен. Наоборот! Где можно увидеть такую прелесть?! Я просто прилип к картине Венецианова «Крестьянка с бабочками». Что-то Джоттовское, если можно так выразиться, померещилось мне в этом поблекшем от времени портрете. Чуть позже я попытался показать жене практически одну и ту же характерную «любезную улыбочку», приклеенную к совершенно разным лицам на четырех портретах кисти Тропинина, но Надя уже нашла то, что дорого ее сердцу, — «Зимний пейзаж» Саврасова — и блаженствовала, обретя в этом водовороте русской живописи родной островок. Перед моим взором проплывали, покачивая бортами, «марины» Айвазовского (одна из них — работа с неизвестным мне доселе историческим сюжетом: Петр I пытается спасти погибающую эскадру, разжигая на берегу костер), этюд Сурикова к «Боярыне Морозовой», пейзаж Левитана «Река» (этюд, наверно), пастель Серова с зимней дорогой и расплывающимися в сумерках деревьями, Врубелевский эскиз костюма Снегурочки (никак не ожидал его здесь увидеть!), наш елабужский лес у Шишкина, акварель и гуашь Александра Бенуа на тему Версаля, горы и солнце Сарьяна, натюрморт Кончаловского с курительной трубкой, Ларионовские «Рыбы», Гончаровские «Пионы»…

Где-то в это время Надя вырвала меня из созерцательного экстаза и потащила к большому полотну Кустодиева. Должен признать, картина меня удивила. В интерьере высокой просторной комнаты со светлыми обоями —круглый стол и две дамы в разных концах комнаты: одна, в белом, — слева, у стола, другая, закутанная во что-то темное, — справа, рядом с высоким окном. Все окна с зелеными портьерами. Эта зелень наполняет комнатное пространство прохладным воздухом и отражается на белом столе в зелени букета, а за окном — зимний городской пейзаж с сахарным снегом на крышах леденцово-красных кирпичных домов. В картине столько воздуха, прохлады, свежести! Хорошо!..

А вот две картины Архипова, причем, такие разные по технике! Одна, так сказать, выполненная в реалистической манере, — многофигурная пейзажная композиция в стиле передвижников: группа людей, в основном мальчишек, на берегу реки после весеннего ледохода (казанцы, например, в свое время обожали наблюдать волжский ледоход), другая, портретная, более позднего периода — если не ошибаюсь, «Рязанская пригородная девица» — будто написана другим художником: другой мазок, другая плотность воздуха, другое ощущение света, цвета и пространства. Честное слово, «Девица» очень хороша!..

Вот где-то здесь я уже начал терять свою жену. Она убегала куда-то в следующие залы, возвращалась, делилась впечатлениями (например: «Миша, ты иди посмотри, что случилось у людей с лицами! То есть они все — на одно лицо!» — это Надя добралась до двадцатых-тридцатых годов XX века), пыталась утащить меня с собой, фыркала, махала рукой и вновь убегала. Когда я добрался до советского периода, ей там уже нечего было делать.
Я почувствовал некий дискомфорт. Трудно сосредоточиться, когда ощущаешь себя под прицелом.

— Миша! Можешь туда уже не ходить. Там тупик!
— А картины в тупике висят?
— Висят, конечно! Куда им деться?
— Надь, дай мне телефон, я картину сфотографирую.
— Тут нельзя фотографировать.
— Да я незаметно!
— На! Только подожди, пока я не уйду.

На мое счастье, у музейных дам-«надсмотрщиц» — из моего зала и из соседнего — возникла громкая перепалка, и моя «надсмотрщица» временно переместилась к своей оппонентке. Я тотчас же — чик! — и снял обалденный портрет Сварога «Гитаристка». Ах, какая чудная работа! 1940 год. А как написана гитара — сказка! Недаром художник сам был гитаристом. А посуда на заднем левом плане, а диван, а кисть девочки! На снимке, к сожалению, этого уже не увидишь, не почувствуешь, а жаль!




Из «советского» тупика я был буквально вытащен за руку:
— Миша! Нас еще ждут современные художники!
А в тупике остались два замечательных полотна, которыми я так и не успел насладиться в полной мере. Даже имен не успел прочесть. Одно — ленинградский городской пейзаж, крупное по габаритам полотно, в названии что-то вроде «Бывшая Сенная площадь», 1959 год: высокие мрачные здания — и разноцветные автомобили, киоски, троллейбусы… Оттепель…


Художник Михаил Александрович Канеев. «Ленинград. На бывшей Сенной. 1959». По другим данным – «Ленинград, 1960». Рязанский музей имени Пожалостина.
Ссылка: http://samiznaetekto.livejournal.com/114800.html


Другое — на послевоенную тему — солдат возвращается с войны: сидит в вагоне, отвернувшись от нас к окну, на плеча накинута шинель, у ног тощий вещмешок, в руке дымится «козья ножка»… Пальцы на руке с самокруткой хорошо прописаны. Мужицкая рука. Солдат смотрит в окно на проплывающие мимо поля, смотрит, как зачарованный, — не оторвать. А самокрутка горит и горит в руке…

Дальше, собственно, можно уже и не рассказывать. Я даже не знал, что с творчеством современных художников можно знакомиться с такой скоростью. Особенно мне не повезло с выставкой московского художника-аниматора Леонида Пожидаева:
— Так! Тут и смотреть нечего: просто рисунки.

Ах, ребята, как я люблю вот эти «просто рисунки»! Хорошо хоть, тамошняя «надсмотрщица» позволила сфотографировать что-то.




А на выставку работ современного пензенского живописца Вячеслава Варнашова я сразу вошел с наглой просьбой сделать пару снимков, иначе вообще ничего не увидел бы.

Но мало того — в следующем зале, на выставке старинных рязанских икон, «случилось страшное»: у жены начался приступ аллергии. Надышалась искусством, бедненькая! Надя так чихала — ее просто рвало на части. Никакие иконы не спасали.




Далее мы практически бежали. Образцы западно-европейской культуры были обчиханы с головы до ног. Тем не менее, Наде успел понравиться один старинный немецкий резной буфет красного дерева XV или XVI века, а я стопорнул перед великолепным женским портретом кисти Фюлопа Ласло (Венская школа, 1899), на который моя жена тоже начихала. С прикладным искусством в виде старинных и современных фарфоровых статуэток я не успел даже поздороваться. Впрочем, эти экспонаты отплатили нам той же монетой: у многих фигурок, обутых в забавные лапоточки, сапожки и туфельки, были отколоты поднятые в приветствии ручки, поэтому они тоже не имели возможности помахать ими на прощание вслед убегающим посетителям.

Но стоило нам только выйти на улицу, которая носит гордое имя Свободы, как аллергия мгновенно покинула раскрасневшийся Надькин нос. Глаза у нее засияли, как у девчонки, сбежавшей с последнего урока, Надя жадно вдохнула привычный уличный воздух, и мы, оздоровевшие, воспрявшие, проголодавшиеся, рванули в ближайший рязанский супермаркет в поисках материальной пищи.

Вот она — волшебная сила женского искусства!
1914 г.



Фото: артистки Казанского тюза у стен Рязанского театра для детей и молодежи (бывш. городской театр XIX в.). Сентябрь 2014 г.

В канун Троицы.
шарклиш
sharklish
(Сельская зарисовка.)

Валентина (входя в дом, у дверей): — Хозяева! Пустите в дом-от? Можно? Ну, дак я не одна. Я с подарочком. Можно?

(Проходит в дом, ставит на стол двухлитровую пластиковую бутылку с деревенским самогоном.)

Как чего это? — Водка. Мутна? А как же не мутна? — это ж теньковска водка. Ну, хошь, самогоном назови, тока самогон-от покрепче будет, а теньковска водка не больно-то крепка. Сколь ни пей, допьяну не напьёсься — одна тока дурь от нее. Зато дешёва!

(Хозяева ставят на стол стаканы, конфеты и нарезанные огурцы. Валентина наливает в стаканы самогон.)

Я ить чего заглянула-то: Сашеньку маво помянуть, Царствие ему Небесно, прости мя, Господи!.. Сашенька-т? Муж мой законный. Один-един на всю жизнь законный. А незаконных-то у меня полдеревни было. А чего? Что было, то было, я и не скрываюсь. А законный-то — один-един Сашенька. Не, не сегодня помер. Он по осени удавился. Давно уж! Почему сегодня? Дак разве не знаете? Завтра Троица, а самоубивцев один-един день поминать можно — перед Троицей. Это ежели по-христиански. Так-что, Царствие тебе, Сашенька, Небесно, прости мя, Господи!

(Выпивает.)

Ох, противна!.. Да нет, я конфеткой… Сладка!.. Зачем покончил-то? А затем, что страсть у него така была. Он и топился — не утоп — люди спасли. И вены скрывал — не скрыл — мужики его повязали. А как в курятник залез, там уж, кроме курей, никого рядом не было. Вот и удавился. Царствие тебе Небесно, убивец ты мой, прости мя, Господи!

(Выпивает.)

Ах, гадость-то кака!.. Фу!.. Не, я лучше конфеткой… Вкусна!.. Любила ли? Понятно дело, любила. Я и по натуре-то завсегда к мужикам добра. А Сашка-т меня еще девчонкой взял, я тогда еще в Варварине жила. Забрюхатил меня, да сел по-малолетству. Как куда сел? Аль не знаете, куда у нас садют? Известно, куда — в колонию. Сашка-т у меня парень с руками был. Совхозный склад в одну секундочку скрыл. Вот и пострадал из-за рук. А дед меня из дому выгнал — брюхату, да не расписану. Дак я в Тукаевский подалась, там и разродилась. А уж как Сашка-т вернулся, я уж с двумя дочками была. Перва-та белобрыса, в Сашку пошла, а втора-та рыжа, в председателя, мать его ети, прости мя, Господи. Попользовался мной, скотина лыса! Дак Сашка-т один-един от меня не отвернулся: и расписался, и председателю морду начистил. Ему уж тогда по-врослому дали. Долго сидел. А я с детями, понятно дело, в Теньки перебралась. Куды ж деваться! Прости меня, Сашенька, сучку эдаку! Царствие тебе Небесно, прости мя, Господи!

(Выпивает.)

Ох!.. Забират… Не-не-не! Я уж так — сладеньку съем… А уж когда Сашка-т по-второму вернулся, я прям в ноги к нему — бух. Так, мол, и так, а тока теперь у нас три дочки, говорю. Бес, говорю, попутал, Сашенька: с механизатором связалась, дура сива! Хошь, говорю, бей, а хошь — убей, а тока я тебе всю чисту правду сказала, как на духу, без утаечки. Обиделся он. Крепко обиделся. Но Бог миловал: напился до чертиков, погонял меня нагишом по селу-то, да и успокоился. К тому ж механизатор-от, ну, специалист этот тракторный, как услышал, что Сашка возвращатся, собрал монатки, да в одночасье и сгинул из села, как-будто его тут и не было никогда. Вот мы и зажили впятером. И всё бы ничего, да тока вот девки у нас больно блудливы выросли. Срамили отца на всю округу. А Саша-т переживал очень. Но больно-то не буйничал. Наоборот. Тихим таким стал. Слова лишнего из него не выудишь. А уж как выпьет, тока плачет да веревку ищет. Ох, Господи! Вот она, любовь-та! Царствие тебе Небесно, Сашенька! А Ты, Господи, прости его, грешного! Не виноватый он.

(Выпивает, закусывает конфеткой и вдруг задорно поет: «Напилася я пьяна… Не дойду я до дома…»)